Владыченька.

Владыченька.
Воспоминания о архиепископе Михее (Хархарове) его келейника.

Архиепископа Михея (Хархарова; 1921-2005) — «Владыченьку», как звали его в народе, — любила вся ярославская земля: священники, простые бабушки, дети и взрослые, любили собратья-архиереи, любили власти и лечащие его врачи. Любили за ласку, внимание, неподдельное смирение и то горение по Бозе, которое до самых последних дней своей жизни показывал почивший архипастырь. Ангела ярославской епархии вспоминает его келейник, ныне наместник Ярославского Кирилло-Афанасьевского монастыря, игумен Феодор (Казанов).

Как я стал келейником владыки.

Я учился в Ярославском духовном училище, а пока учился, посещал Казанский женский монастырь — он только открылся в то время. И когда я готовился к монашеству, советовался с матушкой игуменией. Мой духовник, протоиерей, сказал, что мне надо искать нового духовного отца в связи с выбором монашеского пути.
Где мне найти духовника, я не знал. Переживал очень тяжело, а батюшка мне и говорит:
— Ты проси владыку Михея.

— Да кто я такой? Я же совершенно рядовой человек — и к владыке в духовные чада?!
— Ты попроси — он тебе не откажет.
— А как мне просить-то?
— Да ты ему вот так вот в ножки упади и попроси.

Такой совет. Его исполнение казалось невозможным: такая величина — правящий архиерей, старец, и как я — совершенно рядовой студент, оканчивающий духовное училище, — вдруг ни с того ни с сего попрошу его быть духовным отцом. Но, думаю, попрошу. К тому времени меня уже представили на хиротонию, на постриг.

И получилось так, что игумения поехала с сестрами к владыке и взяла меня с собой. Пришли мы в домовый храм епархии, игумения о чем-то с владыкой поговорила, и вроде уже пора уходить. «Ну, — думаю, — сейчас или никогда!» А вокруг матушка, сестры стоят, неловко… Будь что будет, бросаюсь к его ногам: «Владыка, возьмите меня под ваше духовное руководство!» Он заулыбался, не ожидал такого и говорит: «Ну-ну! Давай-ка к отцу Борису, к отцу Борису». А я ноги его обхватил — и уходить не хочется, и быть навязчивым тоже боюсь.
Так повторялось три раза. Отца Бориса я знал, конечно, уважал его как священника, но не был готов стать его духовным чадом. И когда владыка мне уже в третий раз отказал, я подумал: «Ну, все». И уже собрался встать с чувством опустошения, как он вдруг погладил меня по голове и сказал: «Ну ладно. Грядущего ко мне не иждену вон». Это был для меня такой всплеск духовный, так радостно было! Вот с этого момента он и стал моим духовным отцом.
Как владыка меня учил.

Отец Михей в Телищево.

Так потихоньку после пострига я и стал к нему ходить. Он меня приглашал в епархию — сначала помогал там после вечернего богослужения с бумагами разбираться, с какими-то делами. А потом уже стал приходить в течение дня, по утрам. Для меня это были, конечно, очень радостные моменты. Однако, и сил очень много уходило: было большое напряжение. Все боялся: такая величина — архиерей! И боишься что-нибудь не так сказать, не то сделать, как бы себя правильно повести, не оплошать. Конечно, сильно внутренне уставал. А потом уже переехал к нему.

Владыка меня всегда выслушивал с терпением и любовью, в то же время давая понять, чтобы я лишних и многих слов не говорил, чтобы учился четко высказывать свои мысли и просьбы.
Он никогда ни на чем не настаивал, не было такого, чтобы он сказал: «Вот, я тебя благословляю, ты должен то-то и то-то сделать», — нет, все очень мягко. Он тебе скажет, а там — как ты хочешь: хочешь — делай, не хочешь — не делай.

Для него были типичны простота и любовь. Никогда не было нравоучений, наставлений — нет, он не говорил их никогда. Если владыка хотел дать что-то понять, то говорил всегда иносказательно, от третьего лица: «Вот, у нас был владыка Гурий, и он обычно говорил так…» Мы сразу: «Ага, значит, хочет что-то важное для нас сказать».
Я ему говорю как-то: «Владыка, вот вы меня ничему не наставляете, ничему не учите — как мне быть-то?» Он и говорит: «Ты же видишь, как я живу? Если хочешь, подражай. Если не хочешь — что толку мне тебе что-нибудь говорить?»

Как мы вечернее правило читали.

Расскажу один характерный случай. Мне, молодому совсем иеромонаху, был непривычен тот режим, в котором жил владыка.
Вставали рано, в пять-шесть часов утра, весь день на ногах: службы, требы, какие-то дела по епархии, по хозяйству — к вечеру я выматывался совершенно. Плюс еще внутреннее напряжение с непривычки.

И когда садились за ужин, я всегда с радостью его поглощал. А владыка всегда был очень нетороплив в пище, ел крайне мало. Причем, он этого никогда не показывал. Всем накладывали поровну, а он поест, потом медленно ковыряется вилкой в тарелке: все думают, что ест, а в конце ужина оказывается, что он почти ничего не покушал. А я наоборот — сметал все: молодой организм требовал источника энергии.

И он всегда так посмотрит, голову набок склонит, видит, что я уже все съел, и говорит, придвигая свою тарелку: «Не побрезгуйте». Я говорю: «Владыка, да что вы! Не буду я!» А он: «Бог благословит!» И вот съем я свою порцию, съем его порцию, потом он мне еще что-нибудь даст — сметану или творожок, — и я встаю из-за стола совершенно загруженный этой пищей, и, конечно же, меня тянет в сон.

А он сразу: «Пошли молиться!» И вот, мы идем молиться: он, келейница его мать Феврония (сейчас схимонахиня Агафангела) и я. Владыка дает мне канонник, и мы начинаем читать правило. Во время чтения такой сон наваливается — дикий просто! Глаза закрываются сами собой. Я — силу воли в кулак, уж не знаю, мозг просто отключается. Раз провалился, два провалился — сколько раз я молчал, читая эти молитвы, на секунды или доли секунды! А они стоят, терпеливо молчат, ни слова не говорят. Потом уже, когда затягивается это дело, он повернется ко мне и скажет: «Иди умойся».

Я бегу в ванную, сую голову под холодную воду, и под струей холодной воды что-то еще соображаю. Только стоит выключить воду — опять сон наваливается как тяжелое одеяло. Снова голову под кран — просыпаюсь. Понимаю: ждет меня епископ — нехорошо, надо бежать. Прибегаю, беру книжку, говорю: «Владыка, простите». А он: «Ничего-ничего! Давай дальше». Опять начинаю читать, и опять то же самое! Сколько времени занимало это, уж не знаю. Но так терпеливо он стоял, ждал, прощал. Так я и бегал туда-сюда несколько раз, пока с горем пополам не прочитаю правило. Вот так владыка меня и воспитывал.

Как строился архиерейский распорядок дня.

Вставал он всегда очень рано, ложился очень поздно. Проснется раньше меня всегда — идет ко мне, стучит в дверь, будит. Я думаю: пока владыка моется, еще посплю, и снова в сон проваливаюсь — он снова в дверь стучит. Вскакиваешь, просыпаешься — бежишь. Вот так было.
То есть монашескую науку он показывал всегда личным примером. Вечером мы помолимся, он даст благословение, все пойдут спать, а он еще поклончики кладет. Владыка всегда их делал до последнего времени — физически был очень крепкий. Сделает поклоны, потом включит по старой привычке радио, чтобы быть в курсе событий.

Ложился за полночь. А в шесть — уже бодрячком, все. Вставал, спускался вниз. На первом этаже находилась канцелярия, его личный кабинет, домовая церковь, на втором — общая трапезная и его келья. Он спускался вниз, занимался делами епархии, смотрел документы. Если служил, готовился к службе, уезжал на приход. С прихода возвращался, как правило, ненадолго: чайку попьет и опять — либо на богослужение, либо занимался епархиальной работой. Времени свободного у него практически не было.

Как владыка был добр к другим и строг к себе.

Он всегда был очень добрый. Никогда не отпускал без подарка какого-нибудь: книжку или иконку, портрет, для родителей что-нибудь покушать передаст. Такую заботу о человеке сейчас редко встретишь даже в церковных кругах!
И у него было совершенно простое отношение к себе. Он был очень прост.

Когда владыка Кирилл приехал на кафедру, он был, можно сказать, шокирован теми условиями, в которых проживал владыка Михей. Старая коммуналка, все ветхое — все предельно просто и небогато. А к себе он относился очень строго. К людям — всегда с любовью, к себе — всегда предельно строго. Не помню, чтобы он меня за что-то поругал, хотя и было, конечно, за что.

Вспоминается такой случай. Одна раба Божия, знавшая владыку еще священником, архимандритом, работала заведующей магазином. Она помогала приходам: собирала различные вещи для людей. Как-то ее водитель очень сильно занемог и, будучи больным, увидел во сне владыку: «Он подошел ко мне, перекрестил, и я встал с постели совершенно здоровым». Это при том, что владыку он не знал и видел его лицо лишь на фотографиях.

Как владыка вел епархиальные дела.

Одно из качеств владыки — это ведение епархиальной работы. В редких случаях он говорил свое весомое архиерейское слово, но практически всегда манера его работы заключалась в совете. Он собирал епархиальный совет и обращался к священникам: «Ну, что, отцы, вот такая ситуация у нас: как будем поступать?» Сначала всех-всех выслушает, все мнения, а потом подведет итог. Или выберет какое-то мнение, которое покажется ему самым нужным, или выскажет какое-то свое. Но всегда советовался — не так, как сейчас часто бывает, когда слышишь: «Вот так, и все! Чтоб через пять минут все по-моему было!» Нет, владыка был очень деликатен и уважал чужое мнение и достоинство.

Каждого человека он принимал очень близко к сердцу, так что все относились к нему, как к родному. И он всегда принимал всех людей, которые к нему приходили. Не только духовенство, но и бабушек, и простых женщин, и церковных, и не церковных людей — всех принимал, терпеливо слушал. Бабушки любили его еще с прихода, когда он был сначала штатным священником, затем настоятелем кафедрального собора, а потом на приходе в деревне — перед архиерейством непосредственно.

Многие его любили и помнили, как отца Михея. Бабушки-то не понимали, да и трудно им было произносить «Ваше Высокопреосвященство». Вот и называли по-старому: «Отец Михей», а он и не обижался.
По существу, он и был все отцом. С отеческой любовью всех выслушает. Не тогда, когда к нему приходили рассказать про интрижки или выяснять меркантильные вопросы, а когда приходили как к отцу — рассказать про жизнь, про беды, горести. Он слышал уже плохо, у него слуховой аппарат был — так он подсядет к человеку, настроит свой слуховой аппарат, колесико подкрутит, потом помолится, перекрестится, посоветует, пособолезнует: «Ничего, ты читай то-то и то-то».

Вел себя очень просто. В течение рабочего дня, когда находился в епархии, он любил выйти во двор, пройти к епархиальному складу, где покупали утварь, свечи и книги со всей епархии. Он любил подойти туда, посмотреть, кто приехал. Подойдет к священнику, обязательно спросит, как дела на приходе, как матушка, как там детки — про всех все помнил. Как идет ремонт храма и т. д. Во всех аспектах приходской жизни он прекрасно разбирался.

Как владыка молился. 

Владыка служил часто и охотно, истово. На богослужении никогда не отвлекался. Не обращал внимания на разные помехи: духовенство, например, разговаривает или еще что. Не хотел терять молитву. Уж совсем в крайнем случае, если вопиющая ситуация, подзовет диакона и скажет ему: «Отец, почему священники в алтаре разговаривают?!» Тот идет, ему неудобно, но делает протоиереям замечание. А сам владыка никогда замечаний не делал.

Он никогда не вызывал к себе отцов на богослужение (за исключением, разве что если надо было кому-то награду вручить). Вот священники и старались сами узнать, где будет служить владыка, и стремились попасть туда на службу.

Во-первых, он никогда не ругался: мол, приехал такой-то батюшка поздно да цвет облачений перепутал или еще что-то. Главное, чтобы ты молился и другим не мешал молиться.
Во-вторых, все чувствовали благодать соборной молитвы, возглавляемой архиереем — это было так радостно! Поэтому и любили приезжать священники, чтобы служить вместе с архипастырем. Не было тут никакого сковывающего трепета, ужаса перед архиереем — мол, сейчас как «вразумит жезлом».

Как владыка заболел.

Архиепископ Михей (Хархаров).

А потом, под Успение 2001 года, у него случился инсульт. Владыку увезли в больницу, врачи собрали консилиум, обступили его и сказали: «Четыре дня. Максимум — две недели. Но это из области фантастики».
И тут приехал Алексей Викторович Забусов — главный анестезиолог области. (Его бабка — мудрая женщина — в свое время взяла благословение у преподобного Серафима Саровского на весь свой род.) Алексей Викторович быстро разобрался в ситуации, и владыку перевели в областную больницу.

Там нашлись препараты, которых не было в первой больнице. Потихонечку стали прокапывать. Мы с матерью Февронией жили в реанимационной палате, я продолжал связь с миром — что-то нужно было привезти-отвезти, а матушка была только в палате безвыходно.

И я помню, что самая большая тревога владыки в таком состоянии была одна — богослужение. Он, лежа в реанимации, требовал подрясник и — ехать на службу! Гневался на меня, что я ему не подчиняюсь. Богослужение было для него необходимо как воздух. Вот эти слова: «Рясу, клобук, машину» — он произносил каждый раз, приходя в себя. Я начинал ему лепетать что-то, а он гневно: «Ты что меня не слушаешь?» В первый раз я его таким видел. Душа его рвалась ко Христу, а тело не могло, не подчинялось.

Как мы служили в больничной палате.

Прошло какое-то время, и мы служили молебны в палате, но ему этого было недостаточно, мало было. Он жаждал литургии. И мы договорились служить литургию в палате.
Позвали Мальцевых. Это дочери известного протоиерея Игоря Мальцева, который пришел с Великой Отечественной войны в Троицкую Лавру. Вместе с архимандритом Гурием они приняли участие в ее открытии в 1946 году. Потом они надолго расстались, а в Ярославле встретились снова. После смерти отца Игоря дружба владыки с его дочерьми продолжалась. И они пели литургию, мы служили, а Алексей Викторович Забусов все время находился рядом с кроватью — смотрел, чтобы все было хорошо.

Заперли мы палату изнутри, начальству про литургию ничего не сказали. Владыка был неумолим и заставил облачить его в полное облачение! А состояние его было таково, что он не только встать не мог — он не мог головы поднять. «Я сказал: облачение!» Все облачение потребовал! Облачили — он успокоился. Я служу, переживаю, как он там. Смотрю боковым зрением: владыка потихонечку начинает слезать с кровати, пытается встать. Алексей Викторович кидается к нему: «Владыка! Вам нельзя вставать!» И насильно несколько раз укладывал его обратно в кровать. Владыка был очень недоволен.

Потом какие-то люди появились у палаты: знакомые и незнакомые. Медсестры пришли. Все хотели получить благословение у владыки — он и благословлял людей до обеда. Он должен был находиться в изнеможении после службы и попыток встать с кровати, а тут — сколько сил оказалось в нем! Благословлял, кропил святой водой (говорить не мог — речь была несвязной из-за болезни).

Идут люди, какие-то пьяные санитарочки, непонятно откуда взявшиеся. «Владыка, благословите, вот, я за ребеночка переживаю», — говорит заплетающимся языком. Он ее обнимет, утешит, водичкой святой покропит — она уходит цветущая прямо, радостная, без горя и печали.
Час примерно владыка всех благословлял, разных совершенно людей. Такой был радостный — чувствовалась в нем полнота совершившегося богослужения! Он сделал то, что должен был сделать: и послужил, и с паствой пообщался, и благословил — вот такой настоящий архиерей.

Потом перевели его в московскую больницу, он там провел сорок дней, сорокоуст. И там тоже было его удивительное служение: люди на глазах воцерковлялись. Приходили врачи, обыкновенные совершенно люди, далекие от Церкви. Он им ничего не говорил — ему и говорить-то было сложно. Но сам его светлый вид так влиял на сердца людей, что они проникались Христовым светом. Потом уже брали благословение — для нас все это было очень удивительно: простые санитарки, врачи, медсестры… С такой любовью нас провожали каждый раз — как родных! Надают-насуют нам всего с собой…

Как владыка угощал людей и смотрел мультики.

Детей он очень любил. Простой в обращении, бесхитростный, как ребенок. Когда садились где-нибудь за стол, он не любил, чтобы за ним ухаживали. Даже когда болел. А сам очень любил за другими ухаживать. Ещё со времен митрополита Гурия у него осталась привычка все красиво сервировать. Он и ел очень красиво.

Был такой случай с СОБРовцами. Владыка всех угощал, а один отказывался от еды. Товарищу все передавал: «У моей девушки сегодня день рождения — еще наемся. Вместе с девушкой в ресторан пойдем». Товарищ ему намекает: мол, владыка благословил, так ты ешь. Тот всё отказывается. Ну, ладно. Товарищ-то наелся хорошо, а после обеда звонит тому его пассия и отменяет встречу… Тут все захохотали, а парню обидно: и голодным остался и без праздника. Но сам виноват, надо было слушать владыку.

Как-то один СОБРовец говорит:
— Владыка, а давайте посмотрим с Вами мультик!
— Давай! А какой мультик-то?
— «Алеша Попович и Тугарин-змей».

Начали смотреть: офицер от хохота по полу валяется — так ему мультик понравился. Я говорю: «Может, выключим, а?» «Нет, нет», — говорит владыка. А мне уже совсем неловко — мы же телевизор практически не смотрели. Я говорю: «Владыка, неужели Вам нравится?» Он так пальцем показывает на майора: «Ему нравится».

И ради этого человека он до конца весь мультик посмотрел. Конечно, мультик ему был неинтересен. Только ради любви к человеку он на это пошел. Ради человека он готов был многое терпеть. Сравниваешь с собой, с современным миром — бездна между нами…
Я предложил как-то владыке отключать рабочий телефон после рабочего дня. Он на меня как глянет:
— Ты что?
— Но, владыка, могут ведь и в одиннадцать вечера позвонить…
— Не смей! Вдруг позвонит кто-то, кому нужна помощь!

Бывало, священники поздно звонили: проезжали мимо и хотели навестить владыку, — он их и чаем напоит, и с собой подарок даст. Столько лет прошло, а батюшки это гостеприимство в своем сердце носят, как драгоценную жемчужину.

Как владыка умирал.

Начались ухудшения у владыки. Был приступ, вызвали скорую — у него упало давление и, похоже, что отказали почки. Давление подняли, но с почками ничего уже не поделаешь. Позвонили Алексею Викторовичу: что делать? Он очень хороший врач, дар диагноста у него прекрасный, его прогнозы практически всегда сбывались. И сейчас он сказал: «Дайте человеку спокойно умереть. Ведь смерть — это таинство… И нехорошо будет, если владыка умрет в больнице». Мы подумали и сказали, что владыка останется дома, в больницу не поедет.

Врачи скорой, кстати, тоже изменились: приехали такие суетливые, а тут, у владыки, стихли, стали говорить полушепотом, с благоговением. И уехали от нас совершенно другими людьми: было впечатление, что вся их жизнь перевернулась.
Мы позвонили правящему архиерею (с 2002 года владыка Михей был за штатом). Архиепископ Кирилл был в отъезде, но позаботился обо всем и дал необходимые распоряжения по телефону. Мы служили молебны, читали акафист без остановки.

Время было вечернее, и вдруг стали приходить все близкие люди. Все, кто знал владыку, стали приходить: друзья, знакомые, СОБРовцы, и т. д. Начинаешь лучше понимать, как апостолы могли собраться на Успение Божией Матери…
— Вам кто сказал про владыку?
— Никто, мы сами пришли проведать.

Накануне смерти у владыки ухудшилось самочувствие, и он стал печален. Я думал, как бы подбодрить его. А нам как раз пожертвовали новое белое облачение. Я, радостный, прихожу, показываю владыке: «Смотрите, владыка: новое облачение!» Он вздохнул: «Ну, это на погребение». Уходя из этого мира, в мыслях он был с Богом.

Владыка лежал, мы читали акафист Казанской иконе Богородицы. Только пропели тропарь и кондак, как меня подзывает доктор и показывает, что владыка издает уже последний вздох. Одна женщина, бывшая там, рассказывала, что в это время она увидела, как изможденное лицо владыки вдруг просветилось.

Материал подготовил Антон Поспелов.

«pravoslavie.ru».