Памяти о. Павла Адельгейма (+ 5 августа 2013).

Памяти о. Павла Адельгейма (+ 5 августа 2013).

Сергей Чапнин.

Никакую жизнь невозможно загнать в четкие рамки — административные, идеологические, канонические… Еще большая иллюзия, что можно управлять жизнью христианина (будь то мирянин или священник) или контролировать ее. Говоря об этом понимаю, что сразу возникает настороженность: уж не оправдание ли это свободы греха, своеволия, непослушания и проч.

Нет, здесь я хочу сказать о другом. О свободе во Христе. Пока мы говорим отвлеченно, это вполне допустимо, потому как со всех точек зрения *безопасно*. А вот как только мы упомянем имена тех, кто *так* свободно живет, тут же начинаются трудности и неудобства. Но таких людей мало, в большинстве случаев их можно не замечать. И тогда Господь делает (чаще — попускает) что-то огромное, важное, страшное, чтобы мы не забывали о праведниках, которые живут рядом с нами…

Господи, упокой со святыми любившего Тебя о. Павла! А нам дай силы и мужество сохранить его в своей памяти таким, каким он был — без умолчаний, лакировки, со всеми его «неудобными» словами и делами.
И еще. В такие минуты понимашь — смерти нет. Есть только жизнь во Христе.

«Он походил на библейских пророков».

Вспоминает священник Филипп Парфенов.

С отцом Павлом мне довелось лично общаться только один раз, 30 сентября 2009 года, — это было на международной богословской конференции от Свято-Филаретовского Института и Преображенского содружества малых православных братств «Дабы взиранием на Святую Троицу побеждался страх перед ненавистной рознью мира сего»: общность, общение, община в современном мире», куда были приглашены и я, и отец Павел. Но следил я за его публикациями уже задолго до того, в первый раз познакомившись с его книгой «Догмат о Церкви в канонах и практике» в 2004 году — тогда я и узнал об этом замечательном священнике.

На той конференции я вёл записи, поэтому сохранились и выжимки из выступления о. Павла.
Он начал вполне академически, с библейско-богословского подхода («Не хорошо человеку быть одному»), затронув понятие личности и отметив, что самое ценное, что есть у человека в жизни, это общение, что особенно хорошо понимаешь с возрастом.

Античность не интересовала внутренняя жизнь человека, его внутренний мир, и понятие личности там не существовало. Так, вместо глаз на древних статуях мы видим только бельма, тогда как на византийской иконе глаза, наоборот, ярко выражены и даже подчас увеличены в размерах (правда, в реплике по окончании доклада о. Павла поступило замечание, что все же это касается отнюдь не всех древних статуй и в общем это не совсем точно).

Ну а вторая часть доклада о. Павла вышла вполне злободневной, уже применительно к прошлой и настоящей церковной жизни. Докладчик отметил, что, несмотря на то, что понятие личности развилось в Церкви, сама Церковь часто отказывалась от защиты личности, склоняясь к авторитаризму, хотя именно в ней должен быть представлен эталон общения! Церковное единство может строиться только на взаимном уважении друг друга.

Где каждая клеточка тела живет его жизнью Социальное качество такого единства – личность в сопричастности Телу Христа, где она уже не просто «клеточка». Главная беда уже применительно к нынешней российской жизни – в разрушении нравственности народа. Совершенно новое явление мы имеем сейчас – отречение родителей от своих детей, например. Выход из кризиса у нас скорее превращается в мечту.

Вопрос из зала: Что делать с крепостным правом в РПЦ и как защитить своих священников прихожанам?

Ответ о. Павла: Опять нужно общение. Заговорить, поставить проблему публично, обсуждать. Слово на самом деле имеет немалую силу. Если же брать формальную сторону проблемы, то необходимо возвратиться от современного Устава РПЦ к Уставу, принятому на соборе 1918 г. Сейчас священника «разводят» со своей общиной (семьей) так же легко, как совершаются разводы в мирской жизни, но в данном случае здесь не действует ни право, ни любовь.

Суждения о. Павла многим казались недопустимо резкими. Кто-то приходил от них в шок, кто-то резко критиковал его, как можно было замечать в разных дискуссиях по интернету. Лично в моём восприятии он походил на библейских пророков, резко, жёстко, с болью, но без всякой злобы обличавших грехи народа Израиля, его царей и духовенства. А ведь с тех пор по сути мало что изменилось: любая поместная церковь может в определённые периоды своей истории повторять судьбу ветхозаветного избранного народа. Такие люди с их обличениями просто необходимы в определённые моменты, чтобы никто из духовенства не расслаблялся.

В общем, отца Павла с его смелым, искренним и проникновенным словом сейчас будет сильно не хватать… Некоторые уже начали сравнивать гибель о. Павла с гибелью о. Александра Меня по своей значимости и возможным последствиям. Что-то в этом, действительно, есть, но прежде всего то, что современный мартиролог убиенных священников в новейшую историю РПЦ после перестройки, действительно, начался с о. Александра Меня, и нет ему конца! «Я другой такой страны не знаю», которая столь усиленно позиционировала бы себя православной на уровне официальной риторики, и где с 1990 года было убито столько православных священников… Светлая ему память!

 Из рода героев.

Иконописец священник Андрей Давыдов и матушка Марина Турнова.

Мы познакомились с отцом Павлом Адельгеймом 20 лет назад, осенью 1993 года. Это были первые дни, как мы с женой и 4-мя детьми, пожив 6 лет в глухих деревушках Литвы и Латвии, по приглашению архимандрита Зинона перебрались во Псков. Я стал настоятелем в храме 12 века Соборе Рождества Иоанна Предтечи. Отец Павел пришел к нам буквально в первые дни нашего переезда, в атмосферу неразобранных коробок и наскоро сколоченных из строительных досок столов и полатей – видимо, зная по собственному опыту трудности, с которыми сталкивается семья многодетного священника, переехавшая на служение в полуразрушенный храм, приспособленный под гараж, в полуотапливаемое чадящими печами здание бывшей монастырской просфорни с проживающими там бомжами.

От епархии помощи не предвиделось. Прихожан на новооткрытом приходе было тогда меньше, чем пальцев на одной руке. Протянутая рука дружбы и участия, с которыми появился отец Павел в эти первые месяцы нашей непростой, но прекрасной жизни во Пскове были очень необходимым человеческим поступком. Его приход Жен Мироносиц находился поблизости, это был ближайший храм к нашему собору. Помню, наши младшие дочери в первые минуты хотели было испугаться его «скрипучей ноги», но не успели—сразу приняли как своего и полюбили. Его простота и открытость располагали к нему всех, и детей и взрослых.

Мы уселись на какие-то нераспакованные коробки и разлили найденный для такого гостя в загашнике, привезенный нами из полузаграничной тогда Латвии сверхдефицитный индийский чай «со слоном». Сразу же начался искренний и горячий разговор. Как всегда со времен «русских мальчиков» из Братьев Карамазовых,– сразу обо всем, о самом важном и на полную глубину штыка лопаты. О Евангелии, о жизни, о судьбах Церкви, о соборе 1918 года и прочее. Так мы и подружились, и все прекрасные 14 лет нашего пребывания во Пскове было радостно сознавать нашу человеческую и даже территориальную близость. Впоследствии, когда и у нас, при Соборе Иоанна Предтечи сложилась своя евхаристическая община, на праздники мы ходили в гости на приход отца Павла, а его приход приходил к нам. На школьные каникулы мы брали детей из детского дома, который он опекал. После моего отъезда из Пскова в Суздаль некоторые члены общины остались при нашем храме, а некоторые перешли в храм Жен Мироносиц, где служил отец Павел.

Эта близкая дружба имела для нас и негативные последствия. Все шишки, которые падали от начальства на голову отца Павла, рикошетом отзывались и на отношении ко мне и к нашей общине. «Окопалась там на Завеличье интеллигенция» – это наиболее мягкое из того, что произносилось на наш счет свыше.

Если фигура старейшего в епархии протоиерея, упомянутого в преподаваемой в семинарии истории церкви ХХ века не позволяла доставать его по мелочам, а только по крупному, то нам на долю доставалась мелкая, но «ежедневная необъявленная война». В конце концов мы уехали. Отец Павел написал, что меня «выжили». Я бы не сказал однозначно, что это было именно так. Я уехал по собственной воле, чем, похоже, очень порадовал правящего архиерея. Многие священники терпят не меньший, а часто и больший прессинг различных обстоятельств. Но для того, чтобы плодотворно заниматься созидательной, художественной деятельностью, писать иконы и фрески, чем я занимаюсь всю мою жизнь— эта атмосфера бесконечной войны, изгойства и неприятия – забирала слишком много той малой энергии, которая подарена на нашу долю.

Отец Павел был из другого, редкого ныне теста. Из рода исповедников, героев и борцов за идею. Его мученическая кончина подтверждает, что жизнь его была целостна и искренна. Сейчас, в эти дни не надо размахивать знаменами и навешивать звучные определения. Время все назовет само лучше и точнее нас. Для нас важно еще и то, что при всех конфликтностях и конфронтациях отец Павел оставался членом Церкви. Никогда не слышал я от него никаких разговоров о переходах в другие юрисдикции и сменах конфессий. Он болел болью нашей, своей Церкви, ощущал себя ее частью и терпел и горячо желал исцеления от того, что ощущал как неправильное и инородное Ей. Его позиция была не позиция стороннего наблюдателя извне Церкви, но неравнодушная позиция деятельного члена, видящего жизнь и проблемы изнутри. «Где родился, там и пригодился», — как говаривал отец Иоанн Крестьянкин.

В наше компромиссное время нам будет очень не хватать бескомпромиссных и смелых людей подобных ему. Светлая память, дорогой отче!
«Во блаженном успении Вечный Покой…».

«pravmir.ru».